ПЛАКУЧАЯ БЕРЁЗА

 

На вершине она у откоса.

Буря буйствует над крутизной,

Ветер, грозы...

Гнётся берёза. -

Ах, бедняжка!

Как тяжко одной...

 

1

 

Вдалеке чуть видны очертанья

Синеватой Уральской гряды.

Скачет всадник предутренней ранью.

Перед ним, как преданья, хребты.

Лик скалистый.

Гранитные складки.

Я бы в горные тайны проник,

Их секреты узнал и загадки,

Если б камни имели язык.

Торопя жеребца огневого,

Где прижалась тропа к валуну,

Пролетает джигит,

Слово в слово

Мне напомнив легенду одну.

Как не бредить преданьями снова,

Что в горах рождены в старину!..

 

 

Горы... Горы...

На горском наречье

Время, громко журча, унеслось.

Серебристая чистая речка

Помутнела от крови и слез.

Урман... Урман...

Не давняя веха,

А сказания, что не забыть,

Неумолчное горное эхо

Никогда не устанет твердить,

Словно вьет бесконечную нить.

Нет! Не песни, сказанья и сказки,

Не остывший вулкан, что погас,

А живые страданья и ласки

Тех, которые жили до нас.

У подножья плакучей березы

Плач и стон ни на век не утих.

Только с каменным сердцем утесы,

Равнодушные, слушали их.

 

2

 

Дали дальни,

А выси высоки -

Ограничить просторы нельзя,

Но Шафик с Акназаром налоги

Собирали со всех и со вся:

С безлошадных, бездомных, безвинных...

 

Заявились и днëм и в ночи,

А потом оставляли на спинах

След кровавой плетеной камчи.

Обыскали, обшарили сами

Каждый угол.

Конец был один:

Все добро отправляли возами, -

Только пух вылетал из перин.

Славно грабила дружная пара,

Все сгребала "закона рука":

От начищенного самовара

До последней козы бедняка.

Обчищали башкирские села

Акназар-бай,

Шафик-старшина,

Чтобы мощь укреплялась престола,

Богатела царева казна.

Появились везде на Урале,

Словно тройки ветров, рысаки.

За грабеж выдавали медали

Полновесные, как пятаки.

И за то, что, к земле пригибая,

Беспощадно хлестала сплеча.

Крепко сжатая пальцами бая

Исхудалые спины камча.

И за то, что в селе на Урале

С приближением "вестников" тех,

Мигом праздники все замирали,

 

Обрывались частушки и смех.

Лишь вечерние, слышимы еле

Песни зрели над болью земли, -

Их красавицы-девушки пели,

Удалые джигиты вели.

И порой без конца и начала,

Словно вызов цареву зверью,

Эта скорбная песня встречала,

Соловьиную трелью зарю:

"...Ах, приезжий, по-башкирски " туря",

Рад башкир всегда приезду гостей.

Но начальников наемных царя

Нету мочи принимать, хоть убей!.. "

 

3

 

Встал народ.

Забурлил, как лавина.

Палачи Акназар и Шафик

Не смогли,

Хоть хлестали по спинам,

Запугать его.

Молвил старик: - Досаждать долго ль будут туря нам,

Издеваться,

Травить так и сяк,

Угождать долго ль будем тиранам -

Отдавать бесконечный "ясак"?

Долго ль будем терпеть мы обиды,

Отдавать свои души в заклад?

Что же думают наши джигиты,

Гре они, отчего же молчат?..

Вольным птицам не в клетке отрада,

Не в плену, не в неволе удел.

Иль сломалась стрела Салавата,

Пугачева клинок заржавел?

Так когда же стрелою из лука

Повстречаем царевых мы слуг,

Тетивою, натянутой туго?..-

Илмырда резко вымолвил вдруг:

-Если царским цепям с кандалами

Покорится джигит, глух и нем,

Коль не сбросим оковы мы сами,

Не увидим свободы совсем!

Воды чистой реки Агидели –

Разве смоют следы от камчи?

Слишком долго джигиты терпели.

Их сердца, как у львов, горячи.

Слишком долго склонялись покорно…

Каждый к подвигу сердце готовь-

Сжечь берлогу аждахи-дракона,

Что веками сосал нашу кровь.

 

4

 

Встал народ.

Встал он в ярости давней,

Словно раненный пулей медведь.

И от гнева народного камни

Под ногами могли бы сгореть.

У батыров недолгие сборы:

Рысаков оседлали без слов,

И - галопом в ущелья,

И в горы,

И в дремучие бездны лесов.

Дом под каждой березой да ивой

Был для них. И рысак Илмырды

Выносил и спасал, долгогривый,

Седока из огня и воды.

И встречали джигита с доверьем,

Словно матери сына - домой, -

Повидавшие горя деревни

Поздней осенью, ранней зимой.

И дома, что к лишеньям привыкли,

Были щедро открыты для них.

И летели джигиты, как вихри

На своих рысаках удалых.

И опять их скрывали ущелья

От почти настигавшей беды -

Ведь повсюду сновали "ищейки"

По следам храбрецов Илмырды.

Реки - вброд,

а селения - мимо.

Белый потник совсем потемнел.

Но, летя по лесам нелюдимым,

Он любимую песню пропел:

"Чтобы до хребтов скакать

без роздыха,

Надо много силы, говорят,

А промчится жизнь,

и будет поздно -

За восходом следует закат".

Акназар позабыл о покое,

Успокаивал сердце свое.

Ночью вскочит и слушает, стоя,

Или спит, обнимая ружье.

Думал:

"Ранней и поздней зарею,

В полдень, заполночь -

В общем, всегда

Может шашкой кривою и злою

Рассчитаться со мной Илмырда".

Думал:

"Только коня оседлаю,

За воротами звякнет металл...

Нет! К Шафику сбегу на джайляу".

Ждал неделю.

И месяц прождал.

Успокоились к этому мигу

Горы, лес и бойцы Илмырды.

Акназар-бай собрался к Шафику

Под покровом густой темноты,

Что читал он, бывало, как книгу,

Но сейчас опасался беды.

 

А природа вокруг нелюдима,

Акназар понимал,

До поры,

Проезжая встревоженно мимо

Беркут-тау (Орлиной горы).

И, охваченный страха угаром,

Исхлестал своего рысака,

Видел:

Гонятся за Акназаром

Камни-всадники, рощи-войска.

Думал:

Перекликаются ловко,

Всюду подстерегают во мгле -

В оба глаза глядела двустволка

И кричала сова на скале.

Есть ли кто -

Не устроишь проверку,

Но спустился с горы невредим,

Что с зловещим названием "Беркут",

Как орел, все кружила над ним.

А пока ожидал Акназара

На джайляу Шафик-старшина,

Дом его, озаренный пожаром,

Охраняемый, прочный и старый,

Рухнул...

Первой упала стена.

И столбами багровыми пламя

Распороло ночной небосклон,

Еле слышно треща угольками

И набата рассыпав трезвон.

 

5

 

Меж гостей восседали степенно

Старшина Шафик,

Акназар-бай.

Был просторен майдан, как арена,

И играл непрерывно курай.

Здесь боролись, плясали и пели.

Завели состязание тут

Два сказителя,

Два менестреля, -

Их "сэсэнами" Всюду зовут.

Вдруг в мелодию эту вступила

Песня сверху...

Все глянули вверх:

Знать, такая звучала в ней сила,

Что умолкнуть заставила всех.

Знать, такая звучала в ней гордость,

Знать, такая звучала в ней власть...

И ручьем несмолкающим, горным

Эта песня со склона лилась.

Такт отстукивали копыта,

Облаков слоился туман.

А певица -

(Лицо открыто,

В струнку вытянут тонкий стан) -

Так встревожила души джигитов,

Ей проход был мгновенно дан,

Иль от песни ее,

Или вида

Клокотавший умолк майдан.

Серьги,

Бусами шея увита.

С гор спустившаяся певица,

Знал тебя и любил Башкортостан.

Видно, песней была знаменита

Чернобровая Тансулпан.

Взглядом пламенным к ней устремился

Даже лобный Шафик-старшина.

Кто-то поднял "тустак" с кумысом -

Деревянная чаша полна.

За певицей следя молодою,

Словно чистый увидев родник,

Люди девушку слушали стоя,

И главою склонился Шафик.

Он сказал:

 - Этой юной певице

И семье ее наша хвала,

Я родителям рад поклониться... -

Перебил его старый мулла:

 - Старшина!

Лучше б, ради Аллаха,

Ты отца не назвал никогда,

Ждут его иль петля, или плаха,

Негодяя зовут Илмырда.

Недостойно на нашем меджлисе

И звучать это имя.

Хоть стар,

За поимку его я молился... -

Смолк мулла.

Слово взял Акназар:

 - Прав мулла. Разрастается смута.

Мне сейчас донесли, сожжены

И боярина Лаптева хутор,

Да и дом самого старшины.

Доже баям от этих смутьянов

Нет проходу на нашей земле... -

И на девушку яростно глянув,

Он, отпрянув, растаял во мгле.

 

Злоба в горле его клокотала,

А Шафик-старшина стал багров,

У подножья в тени Беркут-тау

Властный тон его криков и слов:

 

 - Эта девушка просто лазутчик,

Но уже не вернется к врагам,

По заслугам девчонка получит,

А пока постарайтесь получше

Обвязать по рукам и ногам,

Чтоб для нас на катайском джайляу

Восстановлен был мир и покой... -

 

Тансулпан,

Обратясь к Беркут-Тау,

Закричала, взмахнула рукой:

Знак условный - платок ее белый -

Издалека заметил бы взор...

И напротив гора загудела

И сосновый откликнулся бор.

 

На коне рыжеватом нежданно

Из соснового бора сюда

Прискакал прямо к центру майдана

В окруженьи друзей Илмырда.

 

Праздник замер. И площадь молчала.

Но раздался разгневанный крик,

Это, сжав рукоятку кинжала,

К Илмырде обратился

Шафик:

 - Дочь твоя появилась сначала,

А за ней ты и сам, бунтовщик!

Вот приказ

(И бровей полукружья,

Показалось, сомкнутся вот-вот):

Все немедленно сдайте оружье,

На земле уничтожим ваш род!.. -

 

Но тогда Илмырда без смущенья

Пошутил:

 - Кто тебя пригласил?

Иль явился ьы без приглашения

И хозяев, как шут, насмешил?

Эй, джигиты, чтоб не было худо,

Есть в запасе минута одна,

Старшину проводите отсюда.

Но пустился бежать старшина.

 

Акназар, перетрусив немало,

Обратил свою речь к Илмырде:

 - Безгранично, просторно джайляу,

Можно жить и не грабить нигде.

 

 - Нет, - сказал Илмырды, - мы не грабим!

Мы работаем век тяжело

Процветания байского ради,

Чтоб чужое богатство росло.

Но борьбой зажжены мы великой,

Снился сон твоему батраку,

Что тебя, Акназар, и Шафика

Но одном он повесил суку.

- Ай-ай-ай! -

Акназар обратился

К наблюдавшей безмолвно толпе. -

Все вы слышали как он грозился,

По какой он пустился тропе?..

 

Но толпа молчаливо стояла.

Лишь движенье прошло кое-где.

 - Наш джигит,

Синий сокол Урала! -

Самый старший сказал Илмырде.

 

6

 

Ночь притихла.

Туман Беркут-Тау

Опоясал у звезд на виду.

В эту ночь на одной из джайляу

Ожидали друзья Илмырду.

Догорели последние угли.

Старший в юрте Борхан, как всегда.

И казалось, что звезды потухли

В небесах над Борханом-ата.

Сон к полуночи сковывал тело,

Наливались ресницы свинцом,

Лишь бессонно и грустно сидела

Гулбостан над погасшим костром.

Сон в ту ночь ей никак не давался -

Иль казалось,

Иль слышалось ей:

На соседней скале заливался

Со щемящей тоской соловей.

"Не появится ль он из тумана

На тропе у одной из отар?..." -

Конь ли фыркнет вблизи Айтугана

Иль залает лохматый Кашкар.

Гулбостан сторожила у двери:

"Или путник промчался опять?.." -

В то, что можно дождаться, не веря

И не веря, что можно не ждать.

"Вновь предчувствия все обманули -

Встречи миг бесконечно далек..."

Но промчался Кашкар, словно пуля,

Через пастбище наискосок.

Сердце ныло открытою раной,

Только дан ему радости дар:

 - Это он, мой "беглец" долгожданный,

Возвратился,

Да тише, Кашкар! -

Снова вместе под звездною крышей

Возле с детства привычных высот.

И мохнатый рысак его рыжий

В нетерпенье уздечку жует.

Ударяет копытом он звонко,

Здесь с травинкою каждой знаком,

Длинноногим он рос жеребенком

Вырос самым большим рысаком.

Ночь прошла.

И заря уронила

На скалу свой колчан золотой.

И тропинка уже не пылила,

Потревоженная Илмырдой.

 

7

 

Снова тени стволов на полянке

Расчертила луна вдоль земли.

До рассвета оставив делянки,

Лесорубы в селенье пришли.

Вновь туманом подернулись выси,

Вновь застольная чаша полна

И "командуют" вновь на меджлисе

Акназар и Шафик-старшина.

Медовуха ярка, словно пламя,

Вдоль стола ходит чаша кругла -

Эти чашки, что звать "тустаками",

Все из золота да серебра.

Непрерывно звучанье курая

И становятся тосты звучней.

Есть иль тост или песня такая,

В прославление чаш и гостей:

" В наших поднятых руках

Медовуха в тустаках